Евдокия. Январь 43-го

Крупные снежинки скрипели под потрепанными валенками, но лишь в них можно было вытерпеть трескучий мороз, который принес на Кубань январь 1943 года. Высокий, широкоплечий мужчина постоял у деревьев, ища глазами любое движение в заснеженной полумгле, затем осторожно вышел из темноты Дубков – леса у станицы Тенгинской,  и направился в сторону станицы Новолабинской, по своим же следам, пробитым в снежном насте прошлой ночью.  Плотный, вечерний мрак отступал перед  белизной снега и знакомые с детства очертания берега тихой, степной речки Зеленчук, превращенной в проточные пруды казаками, соорудившими бесчисленные гребли для прохода и проезда к своим земляным наделам на правобережье. Эти изгибы невысокого берега, местами поросшие камышом, всем своим видом  всколыхнули  воспоминания в голове Стефана. Острый ум и природная хозяйственность позволили ему, рожденному  в иногородней семье, укорениться на Кубани, снискать уважение среди казаков, а пришедшая советская власть дала возможность получить неплохое ремесленное образование. 

К неполным тридцати годам Стефан Павлов был избран станичниками председателем ТОЗа, товарищества по обработке земли. Начал строить крепкую турлучную хату, не хуже как у соседей.  Все вроде складывалось хорошо, но осенью 1933 года был отправлен решением скорого суда в северные лагеря вместе с такими же, как он председателями колхозов и ТОЗов. Все с одинаковыми приговорами  – бездействие в условиях разразившегося в 1932-м и 1933-м повсеместного голода. И было бесполезно доказывать судящей тройке, что с ранней весны по самую уборочную не выпало ни одной капли дождя на растрескавшуюся, иссушенную суховеями землю.  Что неурожайный 1931-й не дал возможности сделать запасы зерна.  С какой тоской смотрели хлеборобы-станичники на низкорослые жнива, понимая, какая участь ждет их уже осенью.  Раскачиваемые горячим ветром тощие колоски при разминании в ладонях  превращались в пустую полову с крупинками, лишь издали напоминающими зерна пшеницы.  Властям нужно было сбросить избыточное давление в закипающем котле людского негодования, и таким клапаном послужили судьбы председателей колхозов и бригадиров полеводческих станов. Но за короткий срок большая  часть сосланных была реабилитирована  и отправлена по домам. Через год вернулся в родную станицу и Стефан. 

В скором времени станичники избрали его председателем сельсовета, тем самым дав понять,  что не считают виновным в той страшной трагедии. По возвращении Стефан с воодушевлением принялся за работу, вскоре взял в жены высокую, красивую вдову с двумя детьми, отец которых умер от голода весной 1933-го – казак погиб, превратившись в ходячий скелет, но жену с двумя детьми сохранил, оставив о себе добрую память. Евдокия была благодарна,  что ее детей Стефан принял как родных, и к началу войны у них появились еще сын и три дочери. И если бы не черный смерч фашизма, пронесшийся над Европой и перевернувший судьбы десятков миллионов семей, жили бы они  не тужили, да добра наживали,  радуясь взрослению шестерых детей.

Стефан ускорил шаг, понимая, что жена и дети будут ждать его и навряд ли лягут спать. Но в то же время чувствовал, что входить в неуснувшую станицу опасно. Причем опасался он не немцев и румын, расквартированных большей частью в соседних станицах  Тенгинской и Некрасовской, те и носа на улицу не показывали с наступлением темноты. Боялся Стефан встречи с местными полицаями, те даже в темноте узнают его по фигуре, а также не хуже его знают все тропы, ведущие в станицу. Именно за этим и был направлен Стефан в родные места из партизанского отряда.

Из апшеронских лесов расходились партизаны по родным станицам и хуторам, чтобы встречать на подходе наступающие части Красной армии и корректировать их движение со знанием всех особенностей местности. Шел Стефан, торопился на встречу с родными и не догадывался, что беда уже ворвалась в его дом. Не добрался он незамеченным в родную хату прошлой ночью, обогреться и подкрепиться, разглядел чей-то недремлющий взор в морозной мгле. А днем навестили его семью совсем нежданные гости, добровольные помощники  фашистов. Да и как было им упустить такую возможность выслужиться перед немчурой, арестовать не просто партизана, а бывшего председателя сельсовета, который еще в довоенное время не жаловал, видимо, на подсознании чувствуя в них гниль. Осторожно пробираясь через огород, сквозь частокол неубранной с осени кукурузы, Стефан сразу заметил истоптанную изрядно тропу от дома в сторону пруда. Присмотрелся, детских или женских следов не видно, только многочисленные, тяжелые отпечатки кованых сапог. Сердце яростно билось, предчувствуя беду, и оно мучительно сжалось, когда увидел втоптанный в снег платок одной из дочерей. Такими вещами в то суровое время не разбрасывались – берегли, лишь непреодолимая сила могла помешать ребенку сразу поднять или вернуться за оброненной вещью позже. Осторожно выглянув из-за сарая, Стефан увидел сорванную воротину, местами сломанный плетень, видимо привязанная к нему лошадь чего-то испугалась и завалила два пролета. Во дворе снег был сплошь затоптан и усыпан растрепанными клочками сена, этими охапками были заткнуты выбитые стекла в небольших оконцах, ставни на них были местами сорваны, а где уцелели, то были закрыты. Мечущийся взгляд выхватывал на снегу детские следы, и они были поверх тяжелых, мужских подошв, вдавленных глубоко в снег. И, видимо, это его дети выбегали босыми на мороз, чтобы чем-то заткнуть зияющие дыры в окнах. Одна детская ножка кровила, оставляя темные пятнышки, подернутые инеем, наверно кто-то из его детей наступил на осколок стекла, втоптанный в снег. Одному ему слышимый колокольный набат тревожно гудел в голове, вены на висках Стефана яростно пульсировали.

«Лишь бы были живы, лишь бы были живы», молниями проносились в голове мысли. Но пробивающийся лучик света, сквозь уцелевшее стеклышко  и легкий дымок над трубой давали ту самую зыбкую надежду, которая теплится до последнего в глазах любого живого существа. Стефан стал на колено и заглянул в уцелевшее оконце. Загнетка на русской печи была открыта, у нее на корточках сидел шестнадцатилетний Коля и подбрасывал в топку кукурузную будылку, бросал экономно, по одной, тщательно ломая руками толстые стебли. За Колей – силуэт жены Евдокии с младшей, двухлетней, Любой на руках, сидящей на лавке у стены. Вроде бы в комнате чужих не было, остальные дети грелись на верхней лежанке русской печки, Стефан лишь различал у трубы печи силуэт Веры, старшей дочки, окончившей до войны три класса и вынянчившей четверых младших детей, пока взрослые трудились в поле. Вера сидела как всегда у края лежанки, своим телом ограждая малышей от падения. Дверь в переднюю комнату была закрыта, в ней явно никто не прятался, так как  разбитые окна даже не пытались чем-то закрывать, а в двадцатиградусный мороз в такой засаде долго не высидишь. Да и никто не собирался караулить всю ночь Стефана, а то, что придумали полицаи, позволяло им сидеть в тепле своего логова. Лежбище себе они оборудовали в центре станицы, в большой хате старушки Чобиной, которую они заставляли жарко топить печь и готовить на ней всякую снедь, отобранную днем у станичников. Именно в этой хате провели свою последнюю ночь три русские девушки-разведчицы, которых конвоировали в усть-лабинскую комендатуру несколько немецких солдат, и эти же солдаты вместе с местными полицаями зверски убили девчонок на следующее утро, сбросив потом их тела под кручу Лабы. И по плану полицаев именно в эту хату предстояло добровольно войти Стефану уже следующим утром. Оставшиеся в станице старики, женщины и дети обходили ту хату десятой стороной, некому было призвать к ответу распоясавшуюся банду, так как все мужчины были на фронте.

Очень тихо и осторожно Стефан постучал, еле касаясь пальцами уцелевшего стекла. Потрескивающий в печи огонь скрыл этот стук, но Вера встрепенулась. Сквозь пучок сена в окне Стефан услышал, как дочь тихо окликнула маму, Коля подбежал к окну и прижался ладонями к  уцелевшему стеклу пытаясь заглянуть в темноту. Евдокия отодвинула сына от окна, отдала ему на руки спящую малышку и сдавлено спросила: «Кто там?» Стефан отозвался. Жена метнулась в сенцы, стараясь не шуметь, отодвинула засов и тихо рыдая, уткнулась лицом в грудь вошедшего мужа. С печки горохом посыпалась детвора, ища в крепких объятиях отца защиты от всех бед. Радость захлестнула сердце Стефана – все, жена и дети были живы и целы, все рядом, гурьбой окружили его в еле освещенной комнате. Но радость была не долгой. Наперебой пытались дети сообщить отцу о пережитом за этот бесконечно длинный день. Евдокия утихомирила детей, помогла мужу снять ватник, так как его окоченевшие пальцы не могли справиться с пуговицами. Вытащив трофейный пистолет, Стефан положил его на верхнюю полку у двери, чтобы малышня ненароком не дотянулась. Вера достала с загнетки закопченный чугунок с несколькими небольшими картофелинами в мундире, которые тут же были разломлены отцом и поделены между малышами, себе и матери он разломил оставшийся клубень. Далее он слушал сбивчивый рассказ  жены об утреннем визите к ним полицаев. В остывшую за ночь хату ввалились несколько раскрасневшихся от спешки и мороза мордоворотов. Перекрикивая плачущих малышей, они устроили допрос Евдокии и старшим детям. Сразу сообщили, что их надежный осведомитель видел, как под утро ее муж Стефан уходил в сторону леса. А также сообщили перепуганной женщине, что не собираются гоняться за ее мужем по камышам, и если он не сдастся сам, то перестреляют его семью без всякого сожаления. После чего удалились, раздавая по пути пинки и оплеухи перепуганным детям и женщине. Когда затихли собаки, провожающие от двора ко двору банду полицаев, во двор осторожно зашел соседский дед Стрюк, живший через несколько хат, расспросил Евдокию о случившемся и быстро ушел домой. Там он все рассказал своей сварливой супруге, та же пришла к заключению, что шансов выжить у семейства Павловых мало.

«Постреляють их», заключила она. Дед Стрюк предложил своей бабке помочь укрыться Евдокии с детьми в память о том, как те помогали им, старым и немощным, на что получил такую отповедь, что пожалел, что спросил. Дождавшись, когда бабка утихомирится, дед через огороды пришел вновь к Евдокии, велел быстро собраться, взять еды и скрытно отвел их в свой подвал, вырытый на отшибе в огороде. Срубленными еще по осени ветками замел тропинку и этими же ветками забросал вход. К счастью, день был ветреный, сыпал небольшой снежок, очень кстати, как по Божьему проведению укрывший все следы. Просидев в холодном подвале полдня и поняв, что есть шанс на спасение, Евдокия воспряла духом, так как в морозном воздухе уже очень явственно и отчетливо были слышны канонада и звуки далеких взрывов, это части Красной армии продвигались к станице со стороны Курганинска. Но мечтам на спасение положила конец неугомонная бабка, заподозрив деда Стрюка в непослушании. Она без конца выходила во двор, прислушивалась, сходила к брошенной хате, увидела, что хата пуста и что в нее еще раз наведались полицаи, озлобленные сорвавшимся планом ареста подпольщика. В бешенстве предатели повыбивали в доме окна. Это в конец перепугало бабку, вернувшись в свой двор, она расслышала, как в ее подвале плачет замерзшая, двухлетняя Люба. Остальные дети  понимали, что нужно сидеть тихо, но малышке это объяснить было невозможно. С остервенением раскидав ветки, распахнула бабка ляду подвала и, уверенная в своей правоте, осыпая упреками, выгнала Евдокию с детьми в снежную неизвестность. 

Вернувшись домой, Евдокия увидела разоренное жилище, не было края безысходности несчастной женщины. Вскоре пожаловали и разъяренные полицаи, кто пешком, кто верхом на конях. Ворвавшись в хату, рассыпая налево и направо тумаки и затрещины, велели Евдокии и детям снять теплую одежду. Сгребли в охапку пальтишки и валенки и толпой двинулись к Зеленчуку, где утопили в проруби все вещи. Как им казалось, исключив теперь все попытки побега...

Вот такая картина и предстала взору Стефана. Понимал, что в трескучий мороз, в ночи, он не сможет далеко увести свою семью. С неумолимой скоростью приближался рассвет. Уставшие от пережитого дети уснули. Стефан и Евдокия сидели напротив друг друга молча, понимая всю безысходность положения. Попрощавшись с семьей, Стефан пообещал малышам, что скоро вернется и вышел за порог. Евдокия устремилась за ним, за матерью следом выбежал и старший сын Коля, понимая, что лишь на него сейчас ее надежды. Увидев, что жена и сын следуют за ним, замотанные в тряпье, Стефан попытался вернуть их домой. Поняв тщетность этих попыток, снял с себя ватник, шапку и валенки, надел их на Колю сказал, что ему это больше ни к чему. Евдокию же по пути стали одевать вышедшие из хат соседи, провожая их взглядами как на Голгофу. Подойдя к зловещей полицейской хате, увидели, что их уже ждут. Еще издали, держа Стефана на прицеле винтовки, приказали ему оставить оружие в колее от саней. Один из полицаев обошел партизана вдоль соседского плетня, утопая по колено в снегу, подобрал оставленный на дороге пистолет и засмеялся, достав из него обойму с тремя патронами, ехидно съязвил на счет бедности партизан. Далее полицаи накинулись на Стефана как стая шакалов, нанося удары и кулаками и прикладами винтовок, окропив его кровью снег еще на дороге. Избиение продолжалось и во дворе, напрасно Евдокия призывала их к милосердию. А когда она стала взывать к чувству самосохранения, указывая на скорый приход Красной армии, то привела их бешенство. По жестокости посыпавшихся на нее ударов поняла, что в каждом из полицаев кипит неуемная злоба и страх из-за осознания неминуемой и скорой расплаты. Досталось и Коле, который пытался укрыть мать от посыпавшихся на нее ударов. Мороз загнал озверевшую свору в хату.

Утащив Стефана за собой, продолжили избиение уже в тепле. Напрасно Евдокия умоляла каждого из полицаев о пощаде. На ее глазах вытащили и бросили в сани окровавленное тело мужа, с руками и ногами, связанными старыми вожжами. По разговору полицаев поняла, что его собираются отвезти в усть-лабинскую комендатуру, планируя получить от фашистов и похвалу, и какую-нибудь награду. Так и бежала она за этими санями в надежде, что может в комендатуре ей посчастливится вымолить мужа или хотя бы уберечь его от расправы по дороге. Колю же Евдокия отправила к детям, понимая, что Вера еще сильно мала и не справится со свалившимися на нее недетскими испытаниями.

Дорога до комендатуры заняла несколько часов. Все время в пути  полицаи глумились над Евдокией, оскорбляли ее, специально пускали лошадь рысью, потешаясь над тем, как она бежит за санями, задыхаясь и падая в снег. Спасало лишь то, что лошадь была личной одного из предателей, и он жалел ее, переводя на спокойный шаг. Другой же полицай все допытывался у Евдокии, жалеет ли она, что отвергла его ухаживания восемь лет назад, сидела бы сейчас сытая и в тепле, дожидаясь его из патрулей, щипала бы принесенных кур да гнала бы самогон. Переправлялись через замерзшую Кубань, попрятали лица от мороза за воротниками тулупов.

Ехали по усть-лабинским улицам тоже в тишине, лишь под бряцанье конской упряжи да редкий лай собак. Подкатив свои сани к порогу комендатуры, двое полицаев подхватили Стефана под руки, связанные за спиной, третий же схватился за кусок вожжей, намотанных на ноги. Поскальзываясь на обледенелых ступенях, затащили Стефана в черный проем двери, грубо столкнув Евдокию с порожек, не дав ей устремиться следом за ними. Стоявший тут же часовой отшвырнул Евдокию  к дороге. Другой же немец, заступивший на пост через час, не стал издеваться над бедной женщиной, видимо, его даже забавляло, как она бросается в ноги каждому выходящему из комендатуры офицеру с мольбами о судьбе мужа, те же брезгливо сторонились, даже не понимая, о чем хлопочет эта растрепанная женщина. Зимний день короток, полицаи давно удалились восвояси. Нужно было и Евдокии укрыться где-то на ночь. К счастью, двое стариков, живущих на этом квартале, сжалились и пустили ее переночевать, правда не в хате, а в холодных, но хоть не промерзших сенях, поделившись с ней скудным ужином из недоваренных зерен ячменя.

С рассветом она уже стояла рядом с комендатурой, не оставляя попыток попасть внутрь и узнать о судьбе мужа. На глазах Евдокии выволокли его бесчувственное тело в бурой от крови нательной рубахе и бросили в кузов подъехавшего грузовика. Два немецких солдата долго спорили, выясняя, кто поедет с водителем в кабине, а кто в кузове с арестованным. Наконец разобрались, и тот, что сел в кабину, взял с собой какие-то бумаги, которые вынес и вручил ему немецкий офицер с повязкой на рукаве. Офицер зябко передернул плечами, взглянул сквозь Евдокию пустым взглядом и быстро удалился внутрь здания.  

Обшарпанная, покрытая инеем машина покатила по улице в направлении Краснодара, под задубевшими колесами затрещала дорожная наледь. Евдокия побежала вслед за машиной, но та быстро удалялась, набирая обороты, и вскоре скрылась за поворотом, оставив несчастную женщину с безвольно опущенными руками и непроглядной тоской в глазах посреди улицы. Добиралась до Новолабы Евдокия как в тумане, потеряв ощущение реальности, на ее счастье не попались ей по дороге ни волки, ни полицаи, и лишь материнский долг заставлял ее делать шаг за шагом по направлению к детям...

Канонада приближающегося боя становилась все явственней, окутывая ее тоской о задержавшемся спасении.  И терзал ее душу вопрос, о том, чем же их поколение, рожденных в самом начале века, так провинилось перед Богом, что он послал им и их детям такие страшные, бесконечные испытания, превращая их жизнь в десятилетия тяжелейших мучений. Смута 1905 года, Первая мировая война, революция, затянувшаяся Гражданская война, переросшая в расказачивание, годы голода и разрухи...А еще предстояло ей узнать, что пройдут считанные дни и Красная армия освободит родную станицу, что муж ее Стефан умрет страшной смертью – фашисты сожгут его живьем в краснодарском гестапо. Что одного из запомнившихся ей полицаев пристрелят отступающие фашисты как собаку на ладожском мосту, когда тот полезет к ним в кузов машины с чемоданом награбленного.  Увидит Евдокия скоро и то, как в ее хату занесут смертельно раненого советского офицера. Что умрет он мучительно, а дочь Вера будет до последнего держать его и потом до конца двадцатого века будет искать родственников погибшего, найдет их в Грузинской советской республике, которая через два года станет просто Грузией. Не догадывалась тогда Евдокия, что наступят  умиротворенные 1960-е, 1970-е и 1980-е годы, во всех станицах возведут огромные, раннее невиданные даже в городе здания, похожие на дворцы, и это будут школы, дома культуры, детские сады. Что все ее дети отстроят кирпичные дома. Но это будет потом. А совсем скоро, ее старший сын – худенький Коля, уйдет с частями Красной армии на запад и вернется из поверженного Берлина лишь в 1945-м. Таким же юным, но уже офицером, командиром взвода автоматчиков с орденом Красной звезды на груди весь израненный, но живой, не побоявшийся вступить в рукопашную схватку на ножах с четырьмя взрослыми фашистами, и победив их в этом неравном бою... 

Пока она просто шла на восток, не замечая замерзших на щеках слез, шла к детям, будущим внукам и правнукам. Шла, шаг за шагом, в сторону родной станицы, даже не догадываясь, что там дальше, в ставропольских степях, уже растет мальчик, который станет последним руководителем Советского Союза. И начнет изменяться весь мир. И начнут кровоточить новые и старые раны повсеместно, и польются реки материнских слез...  И опять Евдокию, но уже седую как белый снег, станет мучить вопрос: не слишком ли много испытаний было взвалено на плечи одного поколения?! 

Алексей Федотов